Собинка. Июль★

Запах морга ни с чем не спутаешь… Формалин, спирт и что-то ещё, раздражающее нос и аппетит, для чего и названия-то нет. Привыкаешь за одну смену, а потом каждый раз удивляешься, что привык к такому. Дима стоял у открытого окна и смотрел на улицу. Мимо окна к воротам в ограде больницы шла пара, женщина с мужчиной средних лет. Шли медленно. Женщина покачивалась, как пьяная, исступленно прижимая к груди спелёнатого младенца в полосатом одеялке, и тихо подвывала: - Танюшааа… доченькааа… да как же… Ой, гореее!

Мужчина тяжело молчал, неотрывно смотря на розовое личико ребенка. У ворот он обхватил женщину широкой рукой и сдавленно сказал:

— полно, мать, хватит… замочишь её слезами-то. Ты слышь, силы побереги. Танька бы, это, не похвалила… Воспитаем, слышь? Да не рви ты так сердце, родная! Вытянем…

Они вышли за ворота. Недалеко хлопнула дверь машины, зарокотал двигатель, а потом июльский душный вечер разрезал удаляющийся детский плач. Дима постоял ещё немного и отошёл от окна.

Это случилось в июле, на вторую неделю практики.

Городок оказался милый, но ничего особенного… такая позднесоветская русская глубинка. Из достопримечательностей только ткацкая фабрика да пивзавод, вокруг которого роились местные мужики. Мужики были странные - мелкие, хлипкие, кривоногие… зачуханные какие-то. Пару раз встречались настоящие русские богатыри, но вот посередине был полный провал. Женщины, наоборот, все как на подбор - рослые, фигуристые, русоволосые. На москвичей смотрели оценивающе, с томным интересом.

Поселили ребят с комфортом, в общежитии нового корпуса ткацкой фабрики. Здоровенная комната на четверых на первом этаже с отдельным входом, свой туалет с раковиной - Гранд Отель, да и только! Администраторша, выдавая ключи от комнаты, сказала вполголоса: «Вы с девушками нашими не особо… бедовые они, как бы не случилось чего». Была в ее голосе искренняя, почти материнская тревога. До больницы было пять долгих остановок на семнадцатом автобусе. Покрытая горячей пылью избитая дорога вилась вдоль речки с пологими песчаными берегами. Места в округе были красивейшие, далекие холмы тонули в зеленой дымке, по берегам тянулись бескрайние дубовые рощи…
Настоящая пастораль, Дима раньше такого не видел.

Больница оказалась на удивление свежеотремонтированной - и шестиэтажный основной корпус, и хозблок с подстанцией неотложки. Только морг стоял отдельно, у самой ограды. Это было одноэтажное приземистое здание, самое старое из всех. Ребята на него особого внимания не обращали - ну морг и морг, мало ли их видели на картинках. Двор густо зарос сиренью и одичавшими розами, но дорожки исправно посыпали гравием. К полудню старый асфальт и гравий так раскалялись на июльском солнце, что жар тяжелыми волнами поднимался вверх, отражаясь от колеблющихся стен.

Практика после четвертого курса планировалась долгой, почти на два месяца. Первую неделю местные доктора смотрели на ребят свысока, как на ручных питомцев… переложили на студенческие плечи сбор анамнеза, оформление историй болезни, ну и разное по мелочи: сгоняй в администрацию, принеси из лаборатории. Однажды Диме велели отнести мочу на анализ, он осторожно нёс её по всему отделению в открытой баночке и думал - да вашу ж мать, четыре года учёбы!.. Медсестры тоже не отставали, и если молодые имели на непуганых московских докторов сугубо сексуально-матримониальные планы, то матерые тетки сурово учили жизни в стиле «молчи, говно, я воевал!». Потом терпение лопнуло, московские студенты пару раз показали местным коллегам столичные зубы, и пошло по-другому… притерлись.

Сразу прибавилось серьезной, настоящей работы - ребят стали брать ассистентами на операции, выдали на растерзание по палате и поставили в график дежурств. А когда предложили на выбор трехдневную практику в местной лаборатории или патанатомии, Дима сразу же ухватился за второе, решив, что мёртвые спокойнее живых… Ошибался, ох ошибался.

Вторая неделя выдалась тяжелой, особенно с голодухи. Столовая была только в общаге, по утрам там наличествовал хрустящий капустный салат, пирожки с той же капустой да жидкий чай из котла… Все это было вкусно, стоило копейки, но насытиться таким силосом молодому организму было решительно невозможно… Весь день жили со сверлящей мыслью - где бы чего пожрать. С утра трудись в терапии, после обеда у Димы по плану стояло знакомство с моргом и экскурс в практическую патанатомию. Палата досталась женская, спокойная, да и июльская жара распугивала пациентов. Пара гипертонических теток средних лет, которых конкретно припекло, и баба Аня.

Маленькая, высохшая старушка хорошо за семьдесят, пергаментная и сморщенная, как печеное яблочко. Глаза у нее были светло-голубые, почти белые… Маленькие, глубоко посаженные, беспокойные. На смуглом лице блуждала скупая улыбка, периодически обнажавшая превосходные зубы, но главным чудом были волосы. Густой водопад черных, как вороново крыло, тяжелых с проседью волос падал до колен.

Соседки по палате по секрету сказали Диме, что волосы и зубы - это у них семейное, все бабы в роду жили и помирали с такими. Привезли её с непонятным сердечным приступом, совсем без сил. Муж принес на руках, здоровенный лысоватый мужик на добрых тридцать лет моложе. Несмотря на богатырский рост и солидное пузо, был он какой-то пугливый, неловкий и угловатый, как оживший манекен. Приходил рано утром и молча сидел в холле, сложив широченные ладони на косолапых коленях. Баба Аня звала его надрывным шепотком:

— Слыышь! Чё сел-то? воды подай, жарко!..

Мужик послушно шел в пищеблок за водой. Аня отпивала глоток и начинала заново:

— от дурнЯ так дурнЯ! Ты б кипятку еще принес, теплая ж! Протягивала сухой кулачок, щипала его за живот. Мужик ойкал, испуганно смотрел на жену, несмело улыбался и шел обратно.

Дима спросил - зачем она так его гоняет? Фыркнула - да что с него взять… как телок, хошь корми, хошь под нож. Мужики, они пустые, толку с них никакого, воды и то не подаст как надо… дурнЯ! И беззвучно ехидно хихикала, как горох сыпала.

Из дома муж принес ей несколько мешочков с сушеными травами и листьями. Она постоянно заваривала их кипятком в старой железной кружке, пила по глоточку, осторожно смотря на соседок и бормоча себе под нос… Шептала Диме:

— Этим не надо, не про их честь… Под себя собирала, да вон дурнЯ попоить. Матушкин сбор, сама хожу в дальний лес, сама сушу - на солнышке, и в подполе, а что и на угольях… Ты, милый, не смотри, я стара, а ум не потеряла… много что знаю о траве да воде, а вот себя не могу лечить - уходят силы… ноги не ходют, да в груди сжимат…

Пальцы её без остановки сплетали и расплетали странные узловатые фигурки из волос.

— А что ж ты один, милый? А где девушки ваши? Из самой Москвы, да без девок приехали - непорядок, ох… окрутят вас наши молодухи, ох окрутят… И опять хихикала, рассказывая без умолку какие-то нескончаемые прибаутки да истории без начала и смысла. Соседки по палате опасливо сторонились ее, отвечали односложно и сами первыми не заговаривали.

Каждый раз, когда Дима подходил к ее кровати, она тянула к нему руку, влажную и холодную, несмотря на жару, норовила ухватить за палец или погладить ладонь. Первый раз он всё-таки дал взять себя за мизинец. Баба Аня держала его ровно столько, сколько ей было нужно, смотрела куда-то мимо лица, как смотрят на что-то за спиной, беззвучно шепча. Потом отпустила и оскалилась. Дима почти выбежал в коридор и долго стоял у окна, не понимая, почему у него вдруг стало так сухо и противно во рту. Вроде жалко было её немощь… но как-то гадко, как смотреть на раздавленную лягушку. После он всякий раз искал повод не задерживаться, быстро уходил. Баба Аня бормотала ему вслед, как будто вода журчала.

Ординаторская была просторная, места хватало всем. Дима только закончил писать дневники обхода, как подошла наставница. Наставников прикрепили ко всем ребятам; по идее они должны были учить практикантов, делиться премудростями и вообще опекать. Понятно, что жизнь постоянно вносила неожиданные коррективы в идеализм бумажных инструкций. Так и сейчас:

— Дим, сходи в приемную, там мужика с травмой привезли, хирурги хотят терапевта.

— Но я с историями, а потом перекусить хотел…

— У меня тоже обед! Не нуди, давай быстренько - посмотрел, написал, и готово!..

Пришлось опять идти нежрамши, с наставником спорить себе дороже, всю практику могли запороть.

Пациент в приемнике поражал воображение. Это был огромного роста дед, кряжистый, как дубовый пень. Он хитро щурил странные, рыжие кошачьи глаза из-под растрепанной седой гривы и ухмылялся в бороду. Дед был невероятно, неправдоподобно могуч - грудь и плечи, как у культуриста, кожа дубленая, загорелая, просто какая-то броня. На бицепс вообще еле манжетку натянули, чтобы давление измерить. Было видно, что он прямо пышет жаром и силой. Выяснилось, что это кузнец из соседнего села, уронил малую наковальню на ногу.

Привезла его молодая, красивая знойной южной красотой женщина. Думали, что дочь, а оказалось - жена. Пока пациенту делали рентген, она упрашивала врачей:

— Доктор, ну подержите его хоть недельку… Сил с ним никаких нет, бабам проходу не дает, ему что молодая, что старая… Меня уж всю заездил, бегаю от него…

Тут же переменилась в лице, кинулась к выезжающей каталке:

— Ну как, что? Сломал?! Коля, что там!?

— Да нормально все, нету, говорят, перелома-то… трещина, - басил дед.

За анамнезом выяснилось, что звать его надо дядь Коля, ему семьдесят четыре года, из которых шестьдесят он работает в кузне. Воевал, но ранен не был и ничем никогда не болел. На могучей шее, на почерневшем шелковом шнурке висела маленькая, из гильзы, зажигалка… скорее даже огниво. Дед наотрез отказался снимать её:

— эт у меня с войны, трофей… я в ней огонь ношу, не подводит… я сызмальства при огне, меня ни хворь, ни пуля не берёт.

Был он како-то живой и легкий, несмотря на мощь и габариты. Двигался порывисто, гипсовая лангета на ноге как будто и не мешала… Он сразу заполнил собой все помещение, со всеми поговорил, пошутил, каждому сказал что-то смешное. В коридоре появилась молоденькая санитарка. Дед мгновенно изобразил умирающего, откинулся на подушку и томно простонал, задрав бороду:

— Внууучка… внууучка, подай дедушке утку, мочи нет…

— Ой, да не слушай его, охальника, - жена схватила изумленную девчонку за плечо, - дурит он тебя, морочит!

Повернулась к нам, с надрывом:

— У него ж елда, как у коня, только дай перед девками помахать! Убила бы паразита!..

Дед сразу же легко сел обратно, заговорщически подмигнул Диме, а после так радостно, так весело загоготал, что невозможно было сдержать ответную улыбку.

Ясное дело - осмотр и новая история растянулись на долгие два часа, обед Дима пропустил, знакомиться с патанатомами пошел злой, с пустым животом… а вечером, между прочим, ещё ночное дежурство! Морг встретил непривычной тишиной и покоем. Все там было на своих местах, ничего лишнего, никакой суеты. Только запах стоял странный - нотки формалина, спирт и что-то еще, смутно знакомое, раздражающее нос и аппетит. Дима потом понял, что это… внутренне передернулся.

В прозекторской три цинковых стола, на одном лежало тело. В изголовье - пюпитр с допотопным магнитофоном и микрофон на клипсе. В белом ровном свете ламп над ним увлеченно работала женщина в облегающем хирургическом х/б костюме. Высокая, статная, с выдающимися формами и милым румяным лицом, она что-то тихо напевала про себя, как будто пела колыбельную. Дима заметил только желтоватую ногу, высунувшуюся из-под простыни. В дальнем углу был отгороженный стеллажом уголок с диваном, креслом и накрытым столиком.

— Заходите, коллега, будьте как дома, - голос из угла был приглушенный, почти без интонаций. Патологоанатом оказался худым, широкоплечим и невообразимо высоким, он медленно поднимался из-за стола как-то по частям, как будто раскладывался огромный складной метр; халат колыхался на нем, как на вешалке.

— Я Олег Иванович, а это наш прозектор Вера (женщина обернулась и приветливо мотнула головой). Вдвоем тут с ней хозяйничаем… да вы садитесь, мы как раз собрались перекусить, присоединяйтесь!

Ели домашние пирожки и сало с черным душистым хлебом, огурцы, зеленый лук и редиску с огорода - все свежее и невероятно вкусное, особенно когда тебе всего двадцать два, и ты с утра не ел…

Олег Иванович предложил выпить за знакомство, Вера метнулась к огромному холодильнику, бухнула на стол колбу с прозрачной жидкостью и трехлитровую запотевшую банку с чем-то коричневым. Выяснилось, что её брат регулярно таскал с пивзавода пивное сусло. Ох и вкусно было им, ароматным и холодным, запивать разведённый глюкозой спирт! Но как же нахлобучило Диму после этого коктейля, Боже мой… Разговор потек свободнее - говорили о Москве, практике, о местных жителях и их нравах. Патологоанатом раскурил трубку, пристально глядя сквозь затемненные очки.

— Олег Иванович, а вы местный? - спросил Дима.

— Я? Нет, скорее столичный.

— О, а в Москве где учились?..

Олег Иванович усмехнулся:

— Нет, я питерский… северная кровь. Но иногда кажется, что местный, давно тут живу.

— И как? Прижились?

— ну как сказать… люди тут бывают дремучие, десять километров от города отъедешь, а пропасть, как в два века. Во что только не верят.

— А что тут? Суеверия, или разная народная медицина?

— Все вместе. Они же воедино связаны. Это такая… природная магия

— И что, прям колдуют?, - удержаться от столичной иронии не получилось, четыре курса материализма за плечами не утаишь.

Олег Иванович слегка улыбнулся тонкими губами.

— Всякое бывает… Бывают колдуют, а бывают ворожат.

— А в чем разница?

Патологоанатом молчал, неторопливо потягивая трубку. Дым клубился под лампой.

— Ой, ну расскажите пожалуйста, нас в институте чему угодно учили, только не этому… Диму немного понесло.

Олег Иванович повернулся и взглянул на Веру. Та стояла у стола, руки в перчатках, в левой корнцанг с зажатой в нем хирургической иглой. Она неотрывно смотрела на нас.

— закончи, ничего нового не услышишь, - Олег Иванович снова повернулся к Диме, положил огромные руки на стол перед собой и сцепил пальцы. Пальцы у него были тонкие, узловатые и невероятно длинные, смотреть на них было неприятно и даже страшновато.

— Ну… ворожея, она как терапевт. Гадает, предсказывает, боль заговорит… - он говорил ровно, как о чем-то банальном и скучном, - или приворот наведет. А колдуны другое дело. Колдун с реальностью работает, как хирург - поправил, переставил, зашил на свой лад. А вот кто его нанял… это отдельный вопрос.

— А как это все работает? Это дар какой-то или что?..

Дима даже подался вперед - настолько в странное русло сворачивал этот невинный поначалу разговор.

Олег Иванович выбил трубку о край стола и тихо продул мундштук.

— И так и так… Мне, чтобы разобраться, в свое время пришлось глубоко в эзотерику окунуться. Колдуны с ведьмами силу берут в долг. Контракт. Всё честно… по крайней мере, с той стороны - честно.

— Контракт, - Дима хмыкнул. - С кем, с нечистой силой? И кровью подписывают?

— Зачем кровью. Кровь это так… театр. Просто с силой. Она не злая, она себе на уме. Как ломбард.

— Вы в долг брали когда-нибудь?, - спросил он с внезапной суровостью.

— Нет ещё… - Дима почему-то встревожился

— И не берите.

Вера вдруг сказала негромко, не оборачиваясь и не прерывая шва:

— А вот Матрёны-то Усольской в позапрошлом году срок вышел. Три дня всей деревней искали. В колодце нашли… в сухом. Шестнадцать метров, а стояла сухая в песку по колени, и улыбалася.

— Ну вот, - кивнул Олег Иванович так буднично, будто Вера подтвердила прогноз погоды. - А вы говорите - кровью.

— А без контракта… никак? - Дима и сам не понял, зачем спросил.

— Отчего же. Ещё есть волшебники. Эти годами обучаются магическому искусству, там сложнейшие практики и ритуалы, требуют такой концентрации и ума - мединститут рядом не стоял!

Он снова сплел и расплел тонкие пальцы. Тень черным пауком копошилась на столе.

Будете? - Олег Иванович показал взглядом на брагу, и вопросительно поднял брови. Дима замотал головой - нет, спасибо, хватит, и так уже перебор.

Патологоанатом посмотрел на Веру. Потом снова повернулся к Диме и неожиданно громко сказал:

— Но самые интересные - это чародеи. У них сила в крови, от рождения. Она через них изливается в мир, как талант… ну или проклятье, кому как повезет.

— А маги?.. - завороженно спросил Дима, не ждавший подобного рассказа. Он сильно захмелел, и это новое знание, поначалу казавшееся смешным суеверием, прорастало куда-то внутрь, сея неуверенность и смутную тревогу.

— Маги? Так всё это и есть маги, - он пошевелил пальцами, как будто вкручивал невидимую лампочку - это такое общее название. Примерно, как «врач»… ЧТО?!

Патологоанатом молниеносным птичьим движением повернулся к запричитавшей над трупом Вере.

— милаай! Прости ты меня, прости… нечаянно я… Только нет ходи, не ходи только… я счас все поправлю! ниточку новую… шелк вот возьму беленький… ой милаай, прости ты меня…

— ЧТО ВОЕШЬ, ДУРА?! - Олег Иванович грохнул так, что задребезжали колбы на стеллаже, - первый раз что ли?

— Делай чисто, как должно!..

— Что это с ней?.. хрипло прошептал перепуганный Дима, чувствуя, как мгновенно намокла спина под тонким халатом.

— Даа… шов на скальпе криво положила, бывает такое. Прощение у пациента просит, чтобы по ночам не укорял её.

— А как это, что?..

Патологоанатом снял очки и в упор посмотрел на Диму. Глаза его без дымной оптики оказались огромными и глубокими, как омуты

— Пациенты у нас хоть и спокойные, но со своими особенностями… К особо чувствительным докторам приходят во сне, если что-то не так было. Дурного не делают, так… стоят в ногах, смотрят укоризненно. Бывает стонут иногда, как ветер в трубе. Патанатомы от этого и пить начинают… почти все. Спирт, он снимает.

Вера опять что-то пела вполголоса, ритмично покачиваясь и всхлипывая. Руки ее работали с поразительной скоростью.

Олег Иванович откинулся на спинку дивана, снова прячась в серую тень:

— Она у меня мастерица, таких поискать. Только больно чувствительная, совестливая. Такая… русская душа женского горя

Звякнули инструменты. Одним легким отточенным движением Вера накрыла тело простыней, подошла к сидящим и присела скраю стола. Глаза у нее оказались светлые, влажные, будто воспаленные. Что-то липкое и засасывающее плескалось в этих глазах, Дима сразу отвел взгляд.

Никогда не запивайте спирт пивом, а уж тем более суслом или брагой. Но уж если запили - никакой работы! Дима, даром что доктор, эти нехитрые правила вроде знал в теории, но никогда раньше не проверял на практике. На ночное дежурство он пришел в состоянии полена, из которого папа Карло вырезал Буратино - ноги ходят, руки хвтают, голова есть (потому что болит)… а заставить их работать вместе никак не получается. Дежурный врач, один на четыре отделения и приемник, посмотрел на горе-помощничка, матерно плюнул в сердцах, и передал Диму под начало постовой сестры.

Сестра Татьяна только фыркнула. Была она молодая, толковая и очень шустрая. Рыжая челка, конопатый нос кнопкой - Пеппи Длинный Чулок, да и только! Одна делала работу за троих, все умела, ничего не боялась. Дохаживала последний месяц перед декретом, но жалоб от нее никто не слышал. Мужа у нее не было… история темная, больничные бабы языки в кровь стерли, выясняя подробности. Но Танька - могила.

Они разносили вечерние таблетки, и Баба Аня вдруг позвала:

— Танюша, внучка, подойди-ка…

— Что, баб Аня?

— Когда срок у тебя? Гляжу скоро уже…

Танька с улыбкой провела рукой по пузу:

— так месяц ещё!

— На, милая, возьми на удачу, - старуха сунула Тане в руку что-то маленькое, темное и пушистое. Дима успел заметить чуднО сплетенную из волос куколку, от которой тянулся странный запашок… хотел сказать: - Тань, выкини ты эту гниль, но что-то помешало, как будто мысли спутались… Только подумал с раздражением: «как же пахнут эти старухи»

— Спасибо, баб Ань, - улыбнулась Таня, машинально сунув подарок в карман халата.

В дверях Дима обернулся. Старуха утопала в подушке, волосы разметались, руки сжаты на одеяле. Тонкая струйка слюны текла по острому подбородку. Верзила муж стоял рядом с кроватью и с ужасом смотрел им вслед. Они наскоро сделали вечерний обход, Дима вроде как был старше по чину, но всем рулила Татьяна. Позже, в коридоре, кто-то схватил Диму за плечо. Анин муж горой возвышался над ним, пытаясь что-то сказать, круглое лицо его блестело от пота. Он открыл рот - раз, другой… мучительно промычал что-то, махнул рукой, и понуро потопал обратно в палату.

К ночи Диме стало совсем худо - голова разболелась до тошноты, от малейшего движения глаз в виски впивались огненные иглы. Таня сжалилась, выдала ему двойной анальгин и разрешила полежать на банкетке у открытого окна. Себе она постелила на диване, сразу за постом - в терапии обычно удавалось поспать несколько часов. Пока укладывались, выпили по чашке дрянного больничного чаю. Таня с пониманием посмотрела на мающегося Диму, потом тихо скзала: «папка у меня тоже… болеет, если перебрал», и как-то удивительно добро улыбнулась, отчего на щеках появились смешные ямочки. Ночь в больнице приходит быстро и неслышно. Свет гасили сразу после заката, отделение погружалось в тревожный неспокойный сон с хрипами и стонами под гудение мерцающих ночных ламп.

Дима проснулся от тихого цоканья. В голове пульсировала тяжелая, тупая боль, глаза отекли и долго не хотели открываться. Он со стоном перевернулся на бок и замер. Баба Аня кралась по коридору. Она двигалась как насекомое, боком, широко расставив тощие ноги и касаясь руками пола так, что ногти стучали по вытертому линолеуму. Дима слышал её хриплое дыхание, чувствовал запах болота, сейчас особенно сильный.

Старуха доковыляла до поста и выпрямилась. В свете лампы блеснули ее глаза, Дима открыл было рот, но бабка внезапно крутанулась вокруг своей оси, так, что волосы прочертили вокруг нее непроницаемый черный круг. Раздался еле слышный тонкий стон, похожий на скрежет, будто кто-то в смертельном отчаянии вел ржавым ножом по тарелке. Диму затопил невообразимый холод. Накатилась огромная, смертельная тоска, сминая что-то важное внутри… Он не мог пошевелиться, тело больше не слушалось. Панически метнулась мысль - встань! крикни! Не смог…

Баба Аня снова присела на согнутых ногах, послышалось журчание, под ней потекла темная лужа. Стон пульсировал в ушах. Старуха распласталась еще ниже, макнула в лужу кривой палец и быстро-быстро стала рисовать какие-то знаки вокруг поста. В разрывающем уши стоне Дима начал различать слова… казалось, что они сыпались из старухиного рта, как гадкие болотные многоножки, и, падая, обретали свою, пугающую власть:

— …на беду, да на судьбу, на слезы горькия, на плоды мертвыя, на соль сырую, на хлеба пустыя…

Диму затошнило. Что-то невообразимо страшное, изнаночное и недостойное людской доли вползало прямо в душу тонкими холодными лапками, проникало в голову, гадко копошась там.

— на туманы гнилыя, да тряску зыбкую… на утробу склизкую, на лихо да измены лютыя, на слезу пустую, на слабость-немощи.

Ведьма рывками крутилась на месте, виден был только пульсирующий кокон её волос.

— на горе, на соль, на черну юдоль - возьми, топь-вода Матушкаа!.. На рези, на кровя бабьи… ай, лихо, ЛИХОООО!..

Звук внезапно лопнул, как гнилой гриб-дождевик. Тяжело дыша, Дима понял, что бабы Ани нигде нет… только блестели мокрые разводы на полу в мертвенно-белесом свете ламп. Он судорожно всхлипнул и перестал быть.

Из сна Диму выдернул шум и топот. Голова не болела, даже наоборот, в теле была какая-то соломенная легкость. Медленно садясь на банкетке, он увидел смятую бурую простыню на Танином диване, пол в мокрых разводах и дернулся как от удара, вспомнив вчерашнюю ночь. Мимо, задыхаясь, пробежала сестра-хозяйка, немолодая дородная тетка.

— А где Таня?..

— Да в гинекологию свезли… Дим, сходи, посмотри, что там.

Под дверью операционной топтались две медсестры и молодой ординатор из хирургии. Никто ничего толком не знал, говорили только, что под утро Таня проснулась вся в крови и еле успела позвать на помощь проходящую мимо ночную нянечку. С грохотом распахнулась дверь. Путаясь в завязках халата, стремительно вышел, почти выбежал, дежурный гинеколог, срывая на ходу прилипшую перчатку.

— ну как, что там?!

Он повернулся на ходу, лицо злое, землистое. Отрывисто бросил:

— потеряли… истекла.

Диму как обухом ударили, а медсестра, стоявшая ближе всех к двери, охнула закрыв рот рукой.

— а ребеночек…?

Гинеколог начал было говорить, но тут, словно вторя ему, из приоткрытой двери донесся сдавленный, еле слышный детский плач.

Потом все орали друг на друга, бегали с бумагами… доктора приходили на утреннюю смену. Кажется, кто-то тихо плакал. Дима стоял у окна. Он тупо смотрел на поднимающееся за кронами солнце и не мог собрать разбегающиеся мысли. Они кружились и назойливо лезли в голову пустыми обрывками чего-то важного, чего-то такого, что знал - но забыл. И руки, руки ужасно мешали - он то прятал их в карманы, то складывал за спиной, а потом судорожно хватался за крашеный подоконник. Было дико и стыдно чувствовать себя живым.

Работать он толком не смог. После завтрака заглянул в палату, увидел бабу Аню, прямо сидящую на кровати и что-то выговаривавшую склонившемуся мужу. Она повернула к Диме посвежевшее лицо и оскалилась. Оскал этот был так плотояден, так страшен, что Дима еле устоял на внезапно ослабевших ногах.

— Милый, да что ж ты бледный какой? не спал, поди? - голос у неё был приторный, участливый, а соседки закивали.

— Сны, поди, дурные снилися?.. Ты, милый, спи крепче. Кто крепко спит - тот и живёт долго.

И погладила одеяло сухой ладошкой, как гладят кошку. Дима, обливаясь потом, вышел из палаты спиной вперед.

«Что делать»? - билось в голове. «Кому рассказать? Да и что рассказать-то? Пришел с похмелья на дежурство, а тут ведьма куролесит?! Даа, бывает, дружок… ты пей дальше - и не такое увидишь, чертей начнешь ловить!» Он упросил наставницу подменить его в палате, сам пошел в приемник. Все валилось из рук, мысли носились в пугливом хороводе. Кое-как отпустив последнего пациента, Дима понял, что совсем выдохся и поплелся во двор.

У запасного выхода, укрытые кустами сирени, стояли две лавочки. Больные украдкой сбегали сюда покурить, место было тихое, персонал все отлично знал, сами не ангелы… Это была точка негласного перемирия, типа водопоя в джунглях в лютую засуху. На лавочке, на самом солнцепеке, сидел дядь Коля и дымил Беломором. Увидел выходящего Диму, широко улыбнулся, махнул рукой, открыл было рот… лицо его вдруг переменилось. Нахмурившись, с каким-то яростным изумлением, смотрел он за Димино плечо.

На крыльцо, слегка опираясь на руку мужа, выходила баба Аня. Шла она легко, даже кокетливо, ничто не выдавало в ней ту немощную старуху, которую несколько дней назад принесли сюда на руках. Кузнец привстал:

— Ты?! Что тут забыла, кикимора?..

— Не кипятись, Коленька, - баба Аня мельком взглянула на мужа, поправляя халат, - захворала я, он и принес.

— Не дури, Анна, уговор был.

— Да не пыхти, штаны сгорят, - она наконец повернулась. В голосе не было ни насмешки, ни злости… одна только ровная, спокойная сытость, - говорю ж подлечилася я, покушала… домой теперь поеду.

Теперь Кузнец выпрямился в полный рост и, вытянул вперед шею, шумно втянул воздух носом. Лицо его, и так загорелое, страшно почернело. Диме показалось, что изнутри, закипая, рвётся багровая лава.

— Подлечилася? Покушала?.. Ах ты ж… снова за старое? Говорили ж тебе не жрать…

— А ты, старый, не тычь мне, оттыкался! - баба Аня с внезапной силой оттолкнула мужа и резко присела, сунув руку в карман халата, - ты, вона, баб своих лучше побереги, уж больно лакомы! Я-то знаю…

Воздух вокруг словно загустел. Кузнец шагнул вперед, срывая с шеи вспыхнувшую зажигалку и складывая её в ладони перед собой. Ведьма отпрыгнула мелким шажком, молниеносно выхватила из кармана пучок травы, сунула в рот и длинно плюнула ему в лицо.

Дима успел увидеть зелено-бурую струю, прочертившую площадку, а потом какая-то сила подняла его и, развернув, вдавила всем телом в стену корпуса - ведьмин муж обхватил его, прижал к животу и закрыл широченной спиной. Задыхаясь, Дима услышал булькающий клекот, потом - перекрывший его рев, как от струи вырвавшегося пламени. Полыхнуло нестерпимым жаром. Спина мужа содрогнулась, как от удара, а потом что-то мягкое, воняющее горелым, с хрустом впечаталось в бетон рядом с ними. Мужик разжал руки и в изнеможении оперся о колени… его шатало, от спины валил пар.

Дима ошеломленно встал с разлетевшегося гравия. Все вокруг было огненно-горячим, будто кто-то распахнул огромную духовку… ветки сирени пожухли, в мертвом воздухе плавала оседающая пыль и гарь. Кузнец, тяжело дыша, полулежал на скамейке. Лицо его было неестественно белым, одна щека пузырилась какой-то пеной… бороды на ней не осталось. У стены слабо ворочалась груда тлеющего тряпья, от него воняло высохшей тиной, да так мерзко, что Диму вывернуло наизнанку.

Он плохо запомнил подробности. Муж ведьмы принес откуда-то старую, в пятнах йода, простыню и сделал что-то вроде люльки с одним узлом. В движениях его появилась резкость, лицо стало осмысленным и суровым. Одной рукой, как кулек, он поднял старуху за халат, бросил в люльку, завернул. Дима увидел опаленные лохмы и почерневшую скрюченную руку… пальцы на ней еле шевелились. Мужик закинул куль на плечо и зашипел от боли в сожженной спине. Посмотрел на Диму, открыл было рот. Потом степенно кивнул и широким, тяжелым шагом пошел к воротам.

За Кузнецом приехали после обеда. Что уж он наговорил сестрам, Дима не знал, но почерневшую щеку обработали и забинтовали без лишних вопросов. Забирали его целой делегацией на раздолбанном ПАЗе - всхлипывающая жена, две взрослые дочери и еще с десяток разновозрастных теток и девушек. Вокруг тихо говорили, что, мол, сам председатель с транспортом распорядился. Дядь Коля шел степенно и прямо, слегка хромая в лангете. Обычная его веселость распалась, как выгоревшая шелуха… это был могучий патриарх, защитник и надежда. Бабы топтались рядом, трогали его за руки и плечи, мешая друг дружке… помогали сесть в автобус. Некоторые тихо плакали, украдкой промакивая глаза. Он так и не обернулся.

После уличной тяжелой духоты морг встретил Диму тишиной, прохладой и каким-то плотным сумраком, который не смогли разогнать даже слепящие лампы. Тихо гудела вытяжка, да позвякивало стекло в шкафу. Олег Иванович и Вера стояли вокруг стола, на котором лежала Таня. Низко наклонившись, патологоанатом пристально смотрел на неё. Танино лицо, такое радостное и задорное при жизни, сделалось острым и измученным. В полуоткрытом искривленном рте будто спеклись нестерпимая боль и какая-то удивленная, детская обида. Только тут Дима понял, что царапнуло его ещё с порога: вчера средний стол был застелен заранее. Свежая простыня, разложенные инструменты, магнитофон с новой кассетой… Её ждали.

Олег Иванович выпрямился, кивнул Диме:

— Мы в курсе. Жаль.

Он протянул руку:

— будем греть… не уходит скверна.

Вера плеснула немного спирта в хирургический лоток, подожгла. Повернулся к Диме:

— Идите сюда, коллега. Лоток подержите.

Дима замотал головой, пятясь.

— Я не…

— Не вам нужно. Ей, - Олег Иванович не повысил голоса, но спорить было невозможно, как с гравитацией.

— Мёртвое должен держать живой. Такой порядок.

Лоток оказался неожиданно тяжёлым и обжигающе холодным. Дима держал его на вытянутых руках и смотрел, как горит спирт… Вера плеснула ещё спирта в мензурку и поспешно вложила патологоанатому в руку. Он нечеловечески широко открыл рот, и медленно вылил туда содержимое. Закрыл, постоял, прикрыв глаза. Глубоко вдохнул, наклонился к самому Таниному рту и, аккуратно взяв ее длинными пальцами за нос и подбородок, резко распахнул его так, что хрустнуло. А потом выдохнул внутрь. Дима с ужасом увидел, как по мертвому телу прошла извивающаяся судорога, Олег Иванович быстро, одним движением выцепил какой-то бурый скользкий сгусток из посиневших губ и с размаху швырнул в горящий лоток. Прозекторская наполнилась неописуемым чадом и вонью.

Патологоанатом выпрямился, посмотрел на Веру.

— открой окна пошире, уйдёт. И работаем.

Он взял Диму за плечо, пальцы - как тиски, подвел к столику.

— Вы хорошо держали… поешьте, коллега, это сейчас нужно. И выпейте.

Дима замотал было головой, поднимая руки, но холодный стакан уже стоял перед ним.

— Я сказал, сейчас это нужно. Не волнуйтесь, вреда не будет

Дима залпом выпил разведённый глюкозой спирт, слепо сунул что-то в рот. Он жевал, не чувствуя вкуса, стараясь не смотреть на летающие локти Веры, не слушать хруст тканей под скальпелем.

— открыла, смотрите, - Вера повернулась к Олегу Ивановичу.

Тот развернулся и пошел к столу. Дима в очередной раз поразился его росту - казалось, что патанатом цеплял потолок головой, а спиной он закрыл весь обзор. Дима мог лишь догадываться, что он там вынимает, осматривает и влажно вкладывает обратно, диктуя вполголоса на магнитофон.

Вера примостилась на табурете у обеденного стола. Глаза её слепо смотрели в стену, руки расслабленно лежали на коленях. Диме казалось, что она что-то беззвучно пела без слов и мотива, какие-то простые тонкие ноты, как певцы на распевке.
Внезапно для себя Дима наклонился к ней и спросил:

— Вера, а у вас… семья есть? Дети?

Вера посмотрела на него светлыми влажными глазами и улыбнулась ласково, как ребёнку, спросившему глупость:

— Откуда ж, милый? Я по чужим…

Этот простой ответ почему-то выбил его из потока мыслей. Дима забылся, и пришел в себя только когда стоящий рядом патологоанатом сказал: «Пора».

Таня изменилась, и дело было не в аккуратном толстом шве от ключиц до паха. Выпрямился сведенный судорогой рот, пропали боль и обида - все это ушло, исчезло, как морок. От нее веяло таким покоем и умиротворением, что у Димы защипало в глазах. Вера встала и подошла к телу. Она была без шапочки, русые волосы рассыпались по плечам и груди.

Олег Иванович оказался позади нее и вытянул руку. Слова ложились тяжело, как ворочаются вековые камни:

— Прощай! Плач, Судьба! Стони, Кручина! Вой, Горе!

Лампы на потолке мигнули, и Дима с изумлением увидел, что теперь Вера отбрасывает три тени. Они медленно двигались, словно вели вокруг Таниного тела неспешный хоровод, каждая в своем особенном ритме и рисунке, будто плели вокруг нее невидимую сеть, трогая и гладя её.

Вера запела. Слов было не понять, да и не важны были слова… Она пела про короткую жизнь и ускользнувшее счастье, злую судьбу, тоску матери и пустые надежды; про осиротевшую память и жгучую боль утраты. Это трехголосие, тонкое и протяжное, разрывало душу. Никогда раньше Дима не чувствовал ничего подобного… Он неудержимо разрыдался. Весь ужас и бессилие этого страшного дня мучительными толчками выходили из него, освобождая место целительной пустоте.

Потом Дима долго стоял у открытого окна, жадно вдыхая горячий воздух. Мимо медленно брела немолодая пара со свертком, шли обнявшись… он услышал удаляющийся детский плач, такой смутно знакомый. Вечерело.

Морг был пуст. Таню увезли в холодильник, центральный свет погасили, оставив одну лампу под плетеным абажуром. Снова они сидели втроем за столом. Спирт давно закончился, теперь по центру красовался электросамовар и большая глиняная миска темного меда в сотах. За последние часы Дима узнал о мире больше, чем за всю прожитую жизнь… голова трещала и отказывалась понимать. Разговор затухал, периодически вспыхивая снова подобно упрямому догорающему костру. Дима сидел на краю продавленного дивана и, сжимая в руках кружку с чаем, слушал Олега Ивановича.

— …и помните, что все, все кто хочет как-то повлиять на тварный мир, стараются притащить сюда всякое нетварное…

— Чертей, что ли?

Олег Иванович посмотрел с досадой

— Дим, вы в карты играете?..

— Ну да, немного… В дурака, покер, а что?

— Если совсем по-простому: берут что-то с изнанки нашего мира и выкладывают в нашем, как главный козырь. Бьют всю колоду новым джокером, ломают наши правила.

Дима глотнул из кружки. Бррр, чай совысем остыл.

— Олег Иваныч, но почему так? Как вообще они выбирают сторону? Не понимаю. В чем разница между черным и белым Магом?

— Ну как… они по-разному ткут реальность. Почему? Да никто не знает… Возможно, это вопрос эстетики, или гастрономических предпочтений. Может быть, боль и страдание имеют один вкус для Вселенной, а счастье и надежда - другой. Не важно.

Патанатом наклонился через стол, лицо его было совсем близко.

— Важно лишь одно: черный Маг выбирает человека и смотрит линию судьбы. Ищет в ней темные узелки - минуты уныния, болезнь, разбитая на пляже коленка… глупая обидная ссора с близкими. Ну там потерял кошелек, задержали рейс, нахамил таксист или потолок протёк. Он работает с этой тканью мирозданья так, чтобы спрессовать всю эту боль, обиду и малые потери в один, но смертельный узел.

— И вот мы получаем убийственную измену, автокатастрофу… внезапную смерть близкого от инфаркта или мучительную неизлечимую болезнь.

Он подцепил на вилку кусок соты и осмотрел его со всех сторон.

— кстати, вы знали, что древние египтяне верили, будто мед помогает в пути к посмертному миру? Нет? А они верили…

Олег Иванович лизнул соту длинным темным языком.

— а древние орфики вообще считали пчёл воплощением души…

Он с хрустом откусил кусок соты и начал жевать. Дима прям захолодел, забыв про кружку.

— А Белый Маг, наоборот, выуживает в судьбах такие черные фатальные узлы, и дробит их на много досадных гадостей… И смертельная автокатастрофа или рак превращаются во внезапный понос от вчерашнего оливье, протёкший потолок… в задержанный рейс или пропавший кошелёк.

Олег Иванович снова откинулся в тень и окутался дымом.

— магия не проходит бесследно… Оставляет зарубки.

— И что теперь со мной будет? - Дима спросил это не думая, и только спросив - напрягся.

Олег Иванович внезапно кинул огромную руку и, плотно взяв его за затылок, почти вплотную приблизил к своему лицу. Дима испытал мгновенную панику и дурноту, как будто падал в бездонный колодец.

— с вами? Хм. Вы теперь видящий, коллега. Это не дар и не проклятье, просто факт.

— что это значит?!

Долгая пауза повисла над столом. Вера поочередно смотрела на них приоткрыв рот. Патанатом выпустил облако дыма и пожал плечами:

— Это значит, что будете видеть. И, я надеюсь, помнить

— Как все сложно у вас…

— У нас как раз просто. Мы смотрим, да взвешиваем. А дальше каждому свой ход, по весам.

— а потом провожаете?

Олег Иванович резко встал, закрыв собою не только абажур лампы, но и всю комнату целиком. В наступившем мраке Дима видел только контур его широченных плеч да блики темных очков, похожих на пустые глазницы.

— Нет, это Вера провожает.

А я, - он медленно наклонился вперед, - я встречаю.

Дверь морга мягко стукнула за спиной. Дима постоял на крыльце, держась за перила - ноги были чужие, ватные, как после суточного дежурства. Ночь оказалась неожиданно громкой: сверчки пилили на три лада, в сирени вздыхал ветер и гравий тихо остывал, отдавая дневной жар. Он спустился и пошёл наугад, вдоль ограды, пока не упёрся в откос над рекой. Река текла внизу - та самая, вдоль которой пылил семнадцатый автобус. Днём мелкая, домашняя, в песчаных отмелях… ночью она была другой.

Ночью она была без дна.

Дима стоял и смотрел, как идёт вода. Много воды… Вся вода мира. В его гудящей голове медленно поворачивалась простая мысль: это не вода. Это мы, все вперемешку: люди, судьбы, узелки на нитках - тёмные, светлые… всё неслось мимо, к неведомым берегам, и никто там, в потоке, не знал, куда его несёт и кто взвесит на том конце. А он теперь знал.
С берега вообще видно больше… в этом всё дело.

Столько лет прошло с тех пор. Столько всего виделось.

Помню всё