Эсси★

STATUS PRAESENS Первый раз в Америку я попал совершенно случайно. Это была неожиданная и почти невозможная поездка, которая просто не могла случиться с самого первого шага, начиная с визита в американское посольство… а поди ж ты.

Оля, троюродная сестра, бывшая вторая скрипка Большого театра, в 1986 внезапно эмигрировала в Америку, где её ждал гражданский муж, тоже музыкант. Хотя ну как эмигрировала?.. Бежала, будучи на гастролях в Италии. Вообще умопомрачительные приключения сестренки Оленьки по дороге в Хьюстон ждут своего часа (оо, там есть о чем рассказать). А тут, в начале 1991, внезапно прислала мне приглашение.

Я совсем не думал про Америку, в Москве у меня все кипело, зрел роман, который в дальнейшем определит всю мою жизнь… но - why not? Помню, что на собеседование я пошел, не веря в успех такого предприятия, с чудовищного бодуна и с трехдневной щетиной, но ведь молодость все обращает в достоинство! Тетка в окошке долго смотрела на мое приглашение, на мою опухшую рожу… задала пару вопросов по-английски:

— вы планируете остаться в США? - нет, не планирую

— Вы молодой, разведенный доктор, вас что-то держит в России? - ещё бы!..

Визу я получил сразу и без разговоров

К слову. Я планировал написать историю о превратностях любви и зигзагах судьбы. А получается, что писать буду в основном про еврейскую маму. Причем тут еврейские мамы? Терпение, мой шустрый читатель, и особенно - трепетная читательница! Чужие истории засасывают не хуже трясины - вроде только по щиколотку, а уже не выбраться…

Мой путь лежал через Хьюстон в Сан-Франциско, далее Вашингтон и заканчивался в Нью Йорке. Как брались билеты, менялась валюта и работала телефонная коммуникация между мной, Олей и знакомыми в других городах, сколько эти международные звонки стоили - натуральная эпопея, представить которую в нынешних реалиях просто невозможно… Здесь рассказ пойдет о Сан-Франциско.

Меня встречала знакомая знакомых моих родителей по имени Кэрол. Про Кэрол я знал только то, что она миллионерша в третьем поколении (что было приятно, и внушало уверенность в моем завтрашнем дне) и лесбиянка (что вызывало живой интерес пополам со скрытым непонятным томлением…). Миллионерши в то благостное время были скорее диковиной качественной характеристикой, а вот лесбиянки… Лесбиянки несколько выбивались из моей практической картины мира. При этом они безусловно имели право на существование, но скажем так - не давали возможности к детальному осмыслению

Кэрол оказалась суровой высокой теткой хорошо за 50+, с лишним весом и полным отсутствием как половых признаков, присущих слабому полу, так и минимального макияжа. Калифорнийская миллионерша была одета в мятые джинсы, ветровку и какие-то убитые, но мощные строительные ботинки на шнуровке… тяжелая челюсть, короткие пегие волосы, тонкие губы, маленькие глаза. Она была похожа на наскоро вырубленную топором имитацию человека. Поначалу я забуксовал, но после того, как мы начали разговаривать - расслабился. Кэрол была умной, ироничной и обаятельной собеседницей, во всяком случае в тех рамках, в которых мне позволял её понять мой тогдашний английский. Плюс у нее оказался красивый низкий голос. Сейчас я понимаю, как непросто было для нее с такой легкость поддерживать этот убогий диалог, ни минуту не давая мне шанса усомниться в своих языковых навыках… По дороге домой Кэрол сообщила, что сегодня мы ужинаем в афганском ресторане, который они с женой Одри выбрали из политкорректных соображений, поскольку афганцы пострадали от русских… и мое участие в ужине будет некой малой сакральной жертвой Богу Всего Хорошего. Я прифигел, но промолчал, надоумил Господь

Так я впервые увидел Одри. Одри оказалась полной, абсолютной и непреложной противоположностью Кэрол. Кэрол была высокая, суровая, коротко стриженая блондинка, телосложением нечто среднее между рабочей лошадью и кухонным буфетом производства треста БобруйскТоргМебель. Одри оказалась маленькой пышной вертлявой брюнеткой с пушистым каре и блудливыми глазами. Кэрол была иронична и немногословна. Одри источала любезности и комплименты, без умолку щебетала, умело создавая имидж «прелесть, какая глупенькая» Кэрол одевалась, как канадский дровосек. Одри тонко блистала украшениями и макияжем - платье, шаль, клатч, духи, прическа… Она воплощала самые устойчивые паттерны врожденной женственности Женственность и лесбиянки… Это «ЖЖЖ» - неспроста, подумал я, простой советский паренек, но по совместительству проницательный клинический невролог, похоронивший к тому времени полсотни постинсультных бабушек и выслушавший от них не одну удивительную исповедальную историю во время бесконечных ночных дежурств.

Пока Кэрол копалась на клумбе за домом, Одри налила мне кофе с печеньем и пошла в разведку. Её интересовало решительно все: а как сейчас живут в СССР? Чем я занимаюсь? Сколько сейчас зарабатывают врачи (Oh, shit, You’re kidding!) А почему я, такой красавчик, развелся? А кто мои родители? Разговор с ней был похож на стремительный пинг-понг.

Надо отдать должное - про себя Одри рассказывала не менее активно. За первой чашкой (кофе был упоительный, а печенья я разом сожрал полкоробки) выяснилось, что Кэрол - любовь всей её жизни (ха, с таким-то счётом!), до этого она трижды была замужем, и в Бостоне живет взрослая дочь. Рассказывая про три своих брака, Одри постоянно приговаривала: «Боже, как мама была против него!» или «А вот маме Лео сразу не понравился» Ах, истории, истории… Личная история сплетает череду удивительных событий с другими такими же, образуя Историю, как течение человеческих жизней от прошлого к будущему в неразрывности бытия. Автор написал эту чертовски удачную фразу для того, чтобы требовательный читатель или пытливая читательница вытерли слюнки восторга в уголках чувственного рта и лишний раз обратили свои мысли в прошлое. Пора, пора уже рассказать о маме.

ANAMNESIS VITAE В начале ХХ века в Брюсселе жила еврейская семья. Папа - банковский клерк, мама-домохозяйка, два сына и две дочери. Их имена мы опустим, кроме имени младшей Её звали Эсфирь, или по тогдашней моде - Эсси. Папина карьера шла в гору, и в середине двадцатых они оказались во Франкфурте, где папин банк, урча, осваивал иезуитские кредиты, которые поднимающая голову Германия получила от лукавой Америки.

Воспитывали девочек в дорогой Madchenpensionat со всеми вытекающими - дисциплиной, языками и фортепиано. Беда пришла откуда не ждали - войдя в ранний пубертат Эсси пережила взрыв эстрогенов, и начала чудить. Внезапный интерес к своему не по годам развитому телу привел ее к волнующим экспериментам и исследованиям. Эсси нашла в себе массу укромных, но удивительно приятных мест. Окончив школу, она продолжила изыскания в первых робких опытах с противоположным полом. Знание было ошеломительным - оказалось, что места эти не только дарили приятные радости, но и были неиссякаемым источником материальных благ со стороны пускающих слюни ухажеров.

Выйдя на свободные просторы Эсси принялась зажигать с такой яростью, что папа с мамой только проливали горькие слезы. Была ли она бунтаркой и оторвой? Не думаю… Школьные оковы пали, и внутреннее напряжение молодого томления совпало с грохочущим мировым пульсом ломающихся укладов. В этой рыжей беспокойной девочке сложились природа и страсть, жажда приключений, романтика и авантюризм В русском языке есть лирическое, но точное определение «бл.дь по душе», но кто мы такие, чтобы судить девушку тех времён в поисках себя?..

Жизнь для Эсси казалась упоительным танцем. Ангажированная очередным кавалером, она исчезала из дому на неделю или две. Возвращалась в обновках, но пресыщенной и уставшей… Ныряла в теплую ряску мещанской жизни, отлеживалась там, подобно змее, переваривающей добычу, а через неделю снова кидалась в омут страстей. Мама тихо плакала. Папа грозился расправой, но каждый раз ожидаемо сникал от напора голубых глаз под рыжими локонами. Сестра воротила носик, безнадежно и отчаянно завидуя в душе. Даже ребе ничего не мог поделать!.. Братьям было не до того - один осваивал банковское дело у Шиффа во Франкфурте, второй подвизался по векселям в венском отделении Соломона Ротшильда… Мальчики были при деле.

Неподдельная страсть - вот был фирменный знак Эсси. Каждый ее роман, каждый флирт был как последний перед гибелью мира, как перед смертью или прыжком со скалы. Эсси любила с жаром, огнем, заламыванием рук, слезами, томным смехом и обещаниями убить себя. В плотских утехах она была готова решительно на все, всегда и в любом месте, чем невообразимо фраппировала подруг, но намертво привораживала своих буржуазных кавалеров, тоже прошедших частные школы и муштру пресного быта.

Прокатившись с огоньком по ограниченному кругу состоятельных еврейских мужчин Франкфурта, матереющая Эсси открыла для себя Берлин, Мюнхен и Париж (ооо, Париж!..). Надо сказать, что банковский папа, при всей своей семейной мягкотелости, был совсем непрост. Он тонко чувствовал веяние времени и, как бы сейчас сказали, вовремя улавливал тренды. А запах жареного папа почуял сильно заранее. В конце 1937 года он буквально насильно вывез жену и дочерей в Америку.

У Эсси в то время был период затишья, недавно она порвала с племянником Андре Ситроена (это была гроза века). Наша героиня без счета косила средней руки фабрикантов и успешных художников, изрядно пощипав тогдашний парижский бомонд, и даже успела потусить с Сартром. Эсси была ненасытна, неутомима, спонтанна, жажда жизни и удовольствий била в ней чудовищным фонтаном. Она казалась куском радия среди блеклых рентгеновских пленок… убийственная смесь.

Ей удалось закрутить короткий, но огненный роман с Мушегом Петроссяном, молодым королем черной икры. Через некоторое время Мушег все же благоразумно поменял жгучие брызги страсти на стабильность брака, в чём не последнюю роль сыграли угрозы от папы тогдашней его невесты, Иры Маилофф. Ооо, папа был тот еще головорез и гешефтмахер, он-то сразу понял, что этой рыжей нельзя давать доступа к его детям, ведь на кону того брака стояло слияние двух главных икорных империй, по факту - весь икорный рынок Европы! Папа объяснил Мушегу все просто и изящно, пригласив для ясности двух крепких помощников с живописными рожами. Во время беседы потеющий Мушег сидел на краешке стула, а хмурые помощники изящно подпирали налитыми плечами стены папиного кабинета. Оба они раньше работали на аргентинскую Цви Мигдаль, понимали всё с полуслова и не задавали вопросов… папа знал толк в людях

Так или иначе, но в начале сороковых Эсси появилась в Сан-Франциско, где, как принято говорить, «имела изрядный успех». Однако время (а ей перевалило за тридцать) - навязчивая компаньонка… Эсси стала уставать от приемов и коктейлей. Непонятно почему, но ее потянуло на книги. Она начала читать запоем, глотая русскую классику, французских романтиков и американскую драму - так же жадно, как любила до этого

А однажды на party она встретила Виктора, сына удачливого русского эмигранта, модного книгоиздателя. Моложе ее на несколько лет, худой и конопатый… в круглых очках. Он не смеялся, лишь сдержанно улыбался, но эта его радостная улыбка и ямочки на щеках удивительным образом согрели ее коченеющее сердце. Виктор сразу повел себя, как дурак - не предложил ей руку, не удостоил поклоном и не вел светских разговоров. Он улыбнулся, принес ей сухой мартини, сунул бокал и прошептал на ухо: «я думаю, тебе это нужно». Его глуховатый голос и нотки амбры в парфюме заставили сердце Эсси пропустить один шаг. Они мило поболтали, а через пару дней Виктор позвонил ей и предложил погулять. Они неспешно шли по горячему настилу Эмбаркадеро, поели устриц и салата, Виктор болтал всякую веселую чепуху, а Эсси было удивительно спокойно… последний раз так спокойно ей было давно, в их старом доме в Брюсселе, когда вечерами, маленькой, она слушала папины рассказы о золоте инков, замирая на его коленях.

Потом они зашли в бар на набережной, Эсси взяла сладкий биттер, а Виктор - имбирное пиво. Он рассказывал какую-то очередную смешную байку, и Эсси посмотрела на него. Заходящее солнце залива било вскользь, и Виктор будто пламенел в его лучах. Его непослушные светлые волосы колыхались от бриза… голубые лучистые глаза. Что-то лопнуло и навсегда сломалось в прежней Эсси. Она со сладким ужасом поняла, что не замечает ни единого изъяна в этом конопатом очкарике, над которым едко посмеялась бы еще вчера. Как на прерванном вдохе она с томящей ясностью увидела свою будущую жизнь - жизнь, которая уже никогда не станет прежней

STATUS MORBI Иные говорят, что зима в Сан-Франциско похожа на лето, а весну сложно отличить от осени… Возможно Для Эсси те упоительные три месяца превратились в нескончаемую череду открытий. Оказывается - в любви необязательно играть и побеждать, можно просто быть. Случайно Виктор узнал, что ей нравятся бейглы с копченой семгой и волшебным образом, когда бы она не проснулась, на столе её ждал не модный калифорнийский завтрак, а разрезанный бейгл, cream cheese и тонкие ломтики копченой семги… милая семейная слабость, привезённая издалека. Они гуляли по холмам и паркам, катались на катере. Эсси с удивлением поняла, что уже обдумывает фасон свадебного платья, и волнуется по поводу обивки, которая будет во второй детской их дома.

Иногда Виктор уезжал на несколько дней по делам фирмы, поэтому те новости она узнала из утренней газеты. Он возвращался поздно вечером, уставший… возможно выпил. Как наяву она видела туман, мостовые огни, затем темнота Waldo Tunnel - и ослепительная вспышка. Его спортивный кабрио Packard Darrin выгорел до основания, останки ей не решились показать. Первые дни она провела в дурном оцепенении… тело не пускало мысли дальше какого-то ему одному понятного предела. Потом внезапно, ударом поняла и осознала все сразу, и беззвучно завыла, кусая себе руки… мизинец на правой руке на всю жизнь остался кокетливо оттопыренным - она перегрызла сухожилие.

Похороны она помнила плохо, семейный доктор дал какие-то адские порошки, и эти два дня Эсси провела в состоянии прострации. Из Бостона приехал брат и старшая сестра с мужем. Посовещавшись, они забрали Эсси с собой.

Брат оказался чертовски талантлив в финансах. Он переехал из Нью-Йорка в качестве тайных глаз и ушей Шиффа, точнее его «Kuhn, Loeb». Дела шли отлично, они организовали контору. Там старшая сестра и встретила будущего мужа. Эсси любила старшую сестру, но всегда относилась к ней с неким снисходительным превосходством, как к маленькой. Теперь все стало строго наоборот - весь год сестра выхаживала её, собирала по кусочкам, заботой и любовью смывая боль. Эта боль так никогда и не отпустила Эсси. Она просто проваливалась куда-то в самые глубины ее естества, разрывая по пути тонкие душевные нити. Эсси казалось иногда, что боль - резец злого художника, по неведомой причине обтесывающий её не снаружи, но изнутри. Она снова стала выходить в свет - строгая, похудевшая, с каким-то морозным стержнем внутри.

Мужчины вились вокруг, она привычно реагировала и точно отвечала на комплименты, а потом вдруг услышала знакомый аромат амбры и поплыла… Позже она так и не смогла понять, что выбило ее - знакомый парфюм, или глуховатые нотки в голосе. Это был один из деловых партнеров мужа сестры, и он оказался очарован. События развивались стремительно, Эсси как будто отпустила руль и отдалась течению. Свадьба, беременность - все пролетело мимо. Пришла в себя она только на третий день после родов, с ужасом поняв, что не хочет рядом ни этого доброго пухлого человека, ни (о ужас) этого ребенка в розовом одеяльце. Дальше все лопнуло, как воздушный шарик: категоричное объяснение, скандал, слезы и развод… девочку назвали Одри; бездетная сестра приняла её на воспитание, как показалось Эсси - с внутренним ликованием.

Уже через два месяца борт нес её на Запад, хотелось еще раз вдохнуть воздух Фриско, посмотреть этому городу в глаза. Она вылетела из Бостона на American Flagship - двадцать одно кресло, два мотора, запах табака, шерсти и едкого авиационного бензина… дорога до Сан-Франциско тогда была не перелётом, а настоящей маленькой экспедицией.
Чуда не произошло, как не случилось и драмы. Чувства закуклились глубоко внутри, не желая выходить наружу. Эсси ходила на приемы, встречалась со старыми знакомыми. Она стала куда более сдержанной, светской и ироничной, сменив привычный молодой огонь учтивым инеем отстраненности.

Однажды на очередном party Эсси заметила знакомое лицо. Они улыбнулись друг другу, он подошел. Лысеющий, с сединой… на добрых двадцать лет старше. Это оказался издатель, компаньон отца Виктора, который не пережил трагедии. Он был прекрасным собеседником - интересным, легким и ненавязчивым. Вдовец. После трех недель милого общения Эсси неожиданно для себя осталась у него.

Его издательство набирало силу - но в Нью-Йорке. Недолго думая Эсси снова пересекла страну, а еще через полгода приставка в ее имени опять сменилась с Miss на Mrs. Чувства? О нет… Она уважала мужа за ум и деликатность, он ценил её красоту и острый язык, выводя в общество как украшение в самом наилучшем смысле. Эсси снова стала читать, он приносил ей рукописи подающих надежды авторов; у нее открылся дар редактора и нюх на таланты. Город понравился Эсси, они жили в особняке с кожаной мебелью и дубовой библиотекой, а бейглы, бейглы с лососем был просто фантастические! Время летело

Раз в полгода она навещала дочку. Одри была похожа на отца - пухленькая шкодливая брюнетка с хитрыми глазами… сестра с мужем невообразимо баловали её, а она вила из них веревки. С каждым визитом девочка все больше пыталась завладеть вниманием матери, но иней внутри Эсси сводил на нет её попытки.

И снова беда пришла откуда не ждали.

После обильного ужина они сидели у камина, муж пил бурбон, рассказывая ей, как новая редакторша конкурентов откусывает авторов и контракты. Он запнулся, закашлялся, схватился за грудь… Инфаркт

В похоронных хлопотах Эсси не давала волю эмоциям. Да, по правде говоря, не было особых эмоций - было сожаление и тихая грусть утраты друга.

Согласно завещанию дом и издательство переходили к ней. По её просьбе адвокат, старый друг мужа, вышел к конкурентам с интересным предложением и вскоре их издательство со всеми наработками было поглощено Ziff Davis, а Эсси получила жирную пятизначную сумму.

Она захотела перемены, какой-то червячок прогрызал её эфемерный покой. Снова запад, снова Сан-Франциско. Дом в Нью-Йорке она продала, купив старый особняк с поваром и горничной на скалах Sea Cliff. Эсси решила стареть красиво, тем более что денег, мартини и мужества ей хватало. Город снизу притворялся молодым, но она-то знала, чем обычно кончается молодость… Этот дом на El Camino del Mar стоял так близко к обрыву, что по вечерам казалось - ещё один бокал, и Тихий океан позовет её по имени.

Она стала чаще видеться с дочерью, с усмешкой видя в ней знакомые черты, любвеобильность и склонность к авантюрам. За свои сорок с небольшим паршивка успела отучится в Сорбонне, трижды побывать замужем и родить внучку, которую по доброй традиции спихнула тете с дядей. Мужья были, будто из карточной колоды - «гоим шейгец», как с болью причитала её сестра… Француз, подцепивший в Сорбонне молоденькую американку, потом двухметровый техасец немецких кровей и этот… Мигель, латинос, притворявшийся испанцем. И вот сейчас она позвонила, что приедет, ей нужно рассказать маме об очередном важном решении…

Одри перевела дух и взяла чашку. Я завороженно потряс головой. За окном уже темнело, Кэрол сидела чуть дальше, положив подбородок на согнутую руку, видно было, что она слышит эту историю не первый раз, и история ей нравится

— И что вы сказали?

— О!.. Мама, как всегда оказалась на высоте, я и представить не могла такой реакции!..

Эсси сидела на балконе. По вечерам солнце уходило не прямо перед ней, а чуть в сторону океана, окрашивая воду медью; мост на севере становился чёрной линией, и она сидела с бокалом так неподвижно, будто ждала не заката, а приговора. Одри нетерпеливо крутилась рядом, то подходя к матери, то садясь напротив

— мама! Это любовь всей моей жизни!..

— не сомневаюсь, тем более что слышу это не первый раз

— послушай… это так важно для меня… Только не ругайся!

Эсси подняла брови

— он что, советский?..

— ай, мама совсем в другую сторону!

— хмм… азиат?

— нет, что ты, из Филадельфии

— только не говори мне, что он черный, о нет!

— мама!.. мама, это - женщина!..

Эсси посмотрела на Одри с интересом. Там, в глубине карих глаз мелькали знакомые огоньки… Она снова взглянула на золотой океан и отпила мартини. Повернулась к дочери:

— женщина?..

— да!

— я надеюсь - еврейка?..